Выступление профессора Томаша Радиля, выжившего в Холокосте, на Международном дне памяти Холокоста в Европарламенте. Брюссель, 24 января 2018 года

Уважаемый г-н Кантор, организаторы мероприятия, дамы и господа! Большое спасибо за приглашение.

Я родился в 1930 году. В 1938 году то место, откуда я родом, регион реки Дунай, стало частью Венгрии. 19 марта 1944 года германские войска оккупировали это место. Через семь недель началась депортация, и все эти люди уже сидели в грузовых вагонах для отправки в Аушвиц-Биркенау; еще через семь недель всего 450 тысяч человек были уничтожены в Аушвице-Биркенау.   

Меня и мою семью привезли в грузовом вагоне, и все мы вместе должны были подойти к сортировочному пункту. Мои бабушка и мама были совершенно здоровы, им было 63 и 36 лет. Они хотели остаться вместе и пошли вместе, хотя порядок был подходить по одному, друг за другом. Они пошли рядом, вместе, но были отправлены в крематорий и убиты через час или два.

Я подошел к сортировочному пункту, там были доктора. Меня спросили: «Beruf und Alter» (профессия и возраст). Я ответил: «Слесарь, 16 лет». Что конечно было неправдой, потому что я еще учился в школе, и мне было 13,5 лет. Но я понял, что надо адаптироваться, иначе тебя убьют. Это было абсолютно ясно уже на входе.

Нас отправили в часть так называемого Zigeunerlager (цыганского табора) в Биркенау. Для подростков плюс-минус 15 лет там был специальный барак. И я помню, кстати, тот день в июле, когда более 3000 цыган (рома) были убиты в одну ночь, и никого не осталось в живых.

Условия были очень тяжелыми, мы выживали странным образом. Немцы, СС, организовали что-то типа отбора 15-летних, малолеток. Никто точно не знает зачем. Мы так этого и не узнали, но на протяжении июля, августа, сентября и октября они постепенно стали убивать людей, проводя отборы. Я просто расскажу кое-что о некоторых из них. Их было очень много.

Один раз нас, всю группу отвели на соседнее футбольное поле, где зондеркомманды иногда играли в футбол с эсэсовцами, охраняющими крематорий. Эсэсовец, который там был главный, пришел с доской, молотком и гвоздями и приделал доску к воротам. Мы должны были быстро бежать, друг за другом, и выбор был такой: стукнуть по доске и остаться в живых, или не стукнуть и умереть. Это была улучшенная технология отбора тех, кто не достоин выжить. Одного моего друга просто там не стало; та отобранная группа сразу исчезла.

Следующий отбор проводил Менгеле, главный врач Биркенау. Он сидел и скучал, а группа неквалифицированных капо еще не очень умело организовала процесс. И он делал так: указывал пальцем на мальчишек по очереди: в одну сторону – убить, в другую – оставить жить. Ему было скучно и уже совсем неинтересно. Целый день убивать людей –просто выматывающая работа. Дело в том, что мы уже были натренированы в этой ситуации, и мы знали, чтобы выжить в лагере, надо объединяться в группы. Потому что бороться или стараться выжить в одиночку было невозможно. Нас была группа из пяти человек, мы использовали к нему, Менгеле, совершенно иной подход, чем другие, которые впали в полную панику и перебегали из одной группы в другую – из группы, приговоренных к смерти, в группу к живым, а капо кричали и били их. А те впавшие в панику мальчишки думали, что Менгеле обладал сверхъестественными способностями, что он мог распознавать по их лицам, были они отобраны жить или нет. Но мы поняли, что это не так, что он просто следил за жестами и движениями тех, кто перебегал из группы в группу, в группу живых, они вели себя иначе, чем те, кого только что выбрали остаться в живых. Итак, мы пятеро стали маршировать, изменили тактику, мы вели себя как немецкие солдаты, и своими движениями и своим поведением мы хотели показать, что очень хотим служить Германскому Рейху. Мы подошли к нему, и он указал в правильном направлении – «идите туда». И поэтому я сейчас здесь.    

Последний отбор проходил в спешке, и они не хотели проводить отбор полностью, и тот, кто отбирал просто оббежал вокруг группы мальчишек и выбрал пару человек, самых сильных. А всех остальных отправили в барак, который закрыли на два дня, и мы просто ждали, когда нас отправят в газовую камеру. Мы уже маршировали в эту газовую камеру, когда встретили врача-эсэсовца, который остановил нашу группу и провел еще один отбор, поскольку рабочая сила этих евреев, этих умирающих людей должна была использоваться до последней капли. И мне повезло – меня отобрали и отослали в ту сторону, где были живые, потому что я опять воспользовался тем же приемом: демонстрировал, как сильно я хочу остаться в живых и служить Рейху. Они не могли понять, что все мы ненавидели Рейх. Они хотели, чтобы мы и все люди в мире, как они, радовались бы развитию «Тысячелетнего рейха». Так что поэтому, благодаря этому, я сейчас нахожусь здесь.

Это был конец группы, которую называли «Мальчики Биркенау». Из 1000 членов этой группы в живых осталось лишь 30. Меня отправили в команду под названием Kartoffelgrubber, и мы должны были разгружать картофель. Это очень тяжелая работа. Затем мне повезло, и меня отправили в главный лагерь Аушвица, который был трудовым лагерем, и условия там были получше. Там я попал в команду, которая называлась Maurerschule. Это была еще одна безумная идея нацистов: они планировали обучать нас профессии каменщиков, чтобы потом мы в качестве рабов трудились на строительстве «Тысячелетнего рейха».

Я заболел, и поэтому меня отправили в госпиталь, а госпиталь остался в лагере после того, как эсэсовцев и здоровых заключенных пешком отправили в Германию. И врачи помогли мне остаться в живых, выдав мне фиктивный диагноз. Они написали, что у меня дифтерия, а на самом деле ее у меня не было.

Так что, я стоял в карауле, куда был послан существовавшей в лагере организацией. Мы об этом не знали, но это была антифашистская организация, которая взяла на себя руководство лагерем. Это продолжалось восемь или девять дней до тех пор, пока не пришла Красная Армия и не спасла нас. 27 числа меня и еще одного мальчика, ученика иешивы, попросили последить за воротами лагеря, за теми, над которыми висела надпись: «Труд освобождает». И в случае, если появятся какие-нибудь немецкие военные, мы должны были сказать, что мы участники организованной обороны. Вот я смотрю в окно и вижу изможденного немецкого солдата. Лежит снег, он тащит по этому снегу за собой свою винтовку и торопится, видимо, на запад. И я говорю мальчику из иешивы: «Если бы у нас была винтовка, мы могли бы застрелить этого парня». А он мне отвечает: «Зачем нам это делать? Для нас война закончилась. Пусть он живет.». И это напомнило мне о моей мамочке. Она всегда говорила мне, когда я был маленьким, если я заносил ногу над каким-нибудь насекомым, ползущим по земле: «Не причиняй им вреда! Пусть они идут к своим мамам».

Я остался там. Мы были счастливы, что бойцы Красной Армии помогли нам. Мы чувствовали себя счастливыми, но недолго. Ощущение счастья продолжалось часы, может быть дни, но не больше. Поскольку раньше у нас была четкая цель – выжить. После войны у нас не осталось никаких определенных целей, мы не знали, что же конкретно нам делать. И мы не знали, что случилось с нашими семьями, что нас ждет дома и т.д.

Итак, я был уже сыт по горло этим лагерем, я взял свою сумку и пешком пошел в Краков, поскольку железнодорожное сообщение еще не было восстановлено, и по дороге в Краков я начал кашлять и харкать кровью. Красная кровь на белом снегу. Таким был мой путь домой через Польшу, Галицию, Словакию, Венгрию, в мое местечко, где мы жили раньше. Всю дорогу я был гонцом, несущим ужасные новости. Никто раньше не знал, что на самом деле случилось с семьями тех людей, которые выжили.

И бойцы Красной Армии были очень добры ко мне. Я пошел к врачу, поскольку было понятно, что у меня туберкулез, и он подтвердил мне, что это так, и что мне надо торопиться домой. И они помогли мне в этом, и, что интересно, так случилось, что двое этих военврачей были евреями. Но и все остальные вели себя так же. Они выдали мне специальную бумагу, типа паспорта, перевозили меня на военных поездах, кормили меня. Моя путешествие из Аушвица до региона Дуная, которое сейчас занимает один день на поезде, длилось два месяца.

Я пришел домой первым. Счастливых не было. Некоторые люди вернулись, большинство не вернулось. После всего этого я долго не видел улыбающихся лиц.

Вот такая была моя история в Аушвице. И в завершении я лишь хотел бы подчеркнуть, что с того ужасного времени прошло только 74 года. С точки зрения истории – это ничто. И вот вам мое предостережение: массовые убийства и геноцид по-прежнему остаются весьма вероятным решением некоторых вопросов. Спасибо вам большое за внимание.