Вячеслав Кантор: Среди коллекционеров я решил стать чемпионом мира в своем весе

КАТЕГОРИЯ

ПОДЕЛИТЬСЯ

День независимости России будет отмечен и в Женеве во Дворце Наций, шедевре архитектуры ар-деко, где накануне национального праздника, 11 июня, открылась выставка, названная строкой из стихотворения Марка Шагала “Отечество мое – в моей душе”, и с подзаголовком “Искусство без границ”. Так впервые представляет малую часть своего собрания, в котором более трех сотен экспонатов, новообразованный Музей искусства авангарда, созданный московским коллекционером Вячеславом Кантором. Выпускник МАИ, конструировавший системы управления космическими аппаратами, Кантор в 1990-е занялся бизнесом в сферах недвижимости и производства минеральных удобрений. Весьма преуспел, и в “нулевые” увлекся политикой. А затем президент Европейского еврейского конгресса и председатель Европейского еврейского фонда более 10 лет назад начал собирать арт-коллекцию. Это главным образом работы художников-евреев, выходцев из России, определивших пути развития всего мирового искусства XX века. Имена первого ряда – Леон Бакст, Соня Делоне, Хаим Сутин, Марк Шагал, Александр Тышлер, Марк Ротко. Плюс мэтры второй половины ХХ века – Илья Кабаков, Виктор Пивоваров, Эрик Булатов, Гриша Брускин. Создание коллекции и музея собиратель рассматривает как части одного просветительского проекта, разъясняющего идеологию толерантности. Одной из его частей является и передвижная выставка, куратором которой стал член-корреспондент Российской Академии художеств, один из лучших специалистов по искусству эмиграции Андрей Толстой, а экспозиционером – модный дизайнер и архитектор Юрий Аввакумов. Накануне вернисажа в Женеве Вячеслав КАНТОР дал интервью нашему корреспонденту.
В какой момент вы решили, что коллекция не должна быть просто хобби?
Когда я понял, что просто ненавижу себя за собирательство.
То есть?!
Нет, ездить на аукционы, общаться с экспертами – огромное удовольствие. Но очень скоро я почувствовал четкое неприятие этой бессистемной деятельности.
Почему я смотрю на картины Айвазовского, других известных и хороших художников? Почему я их покупаю? Этого я себе объяснить не мог. Мне нужна была система, словно бы кто-то, наблюдающий сверху, перед кем мне было стыдно, требовал оправдания моей расточительности. И довольно быстро я понял, что же меня интересует. Во-первых, художники, связанные с Россией. Во-вторых, евреи по происхождению. И то, и другое мне близко. В-третьих, я решил быть чемпионом мира в своем коллекционерском весе – придумать нечто фундаментальное и оригинальное. Следовательно, речь нужно вести о еврейских художниках из России, которые признаны гениями искусства ХХ века. Так, диапазон сузился с возможных 300 – 350 имен до 33 фамилий. Внутреннее требование к коллекции – лучшие вещи лучших художников. Только шедевры. Только картины с обложек каталогов. Так возникла своего рода таблица Менделеева. Оставалось только заполнить ее водородом, кислородом и прочими элементами.
Критерий “лучшего” – это обложка каталога?
У каждого художника настоящих шедевров – максимум 10 – 12 работ. Не больше. Вот выбранная планка. Цель была – создать такую коллекцию, чтобы, к примеру, без всяких комментариев каждый мог понять, что Бэкона, Куннинга, Поллока невозможно себе представить без Хаима Сутина. Поэтому у меня есть 10 основополагающих работ Сутина – великого русского художника, жившего во Франции. Есть 10 лучших работ Эрика Булатова.. Одно из последних приобретений – 12 работ Бакста, купленных у семьи известного английского инвестора.
Выбор чисто рациональный?
Критерий простой: могу я прожить без этой работы или нет? Если работа хорошая, нравится, но могу прожить без нее, я ее не приобретаю. Если ее образ преследует меня, то борюсь за нее.
А при чем тут толерантность?
Искусство дает возможность услышать голос человека и почувствовать неповторимость традиции. Оно очевиднее всего свидетельствует о том, что нет противоречия между верностью традициям своего народа и человечностью как таковой. Следовательно, нет противоречия на глубинном уровне между национальными культурами. Если бы существо национальных культур тех стран, где художники-евреи жили и работали, не осознавалось ими как нечто свое, глубоко личное, их работы не стали бы этапными для российского, европейского и мирового искусства ХХ века.
Толерантность – абстрактное понятие. Вы хотите использовать искусство для иллюстрации идеи?
Толерантность – очень конкретное понятие. В 1943 году в Париже Хаим Сутин умер от приступа язвы. Умер на улице, потому что его не пустили в больницу. Во время немецкой оккупации евреям вход туда был запрещен. Я знал, что его хоронили на кладбище на Монмартре. Пикассо говорил речь. Я мечтал найти его могилу. Приехал на то кладбище, долго бродил – ничего. Потом увидел могилу с крестом, на котором была написана только одна дата – 1943-й. Вы поняли, что произошло? Его парижские друзья, не евреи по национальности, таким образом спрятали могилу Сутина от надругательства. Они укрыли его под безымянным крестом. Для меня это очень конкретный пример толерантности.
И противоположный пример, о котором мне рассказывал Евгений Евтушенко пару лет назад, когда отмечалась годовщина трагедии в Бабьем Яре. Евтушенко навещал Шагала на юге Франции, когда тому было под 90. И тот попросил:“Похлопочите за меня в России. Я хочу умереть в Витебске”. Евтушенко обратился к послу, тот составил соответствующее письмо. И с этим письмом поэт пришел в ЦК. А там уж совсем другого типа человек сидел. Тот письмо почитал и спрашивает: “Он, что, кока-колы опился? Зачем ему Россия?” Он не мог даже понять, что наследие Шагала – это слава и его страны тоже. Я был бы счастлив, если бы в результате деятельности Музея русского авангарда первые лица страны говорили с гордостью о Шагале. О том, что еврейский художник, ставший знаменитым во Франции и Америке, остается великим художником России.
С идеологией понятно. Но авангард получается без берегов – от Бакста до Кабакова. Ну, какой Бакст авангардист? Да и Кабаков – это уже искусство концептуальное.
Я имею в виду авангард в широком смысле. Как передовое вложение в историю искусства. Бакст превратил рисунок театрального костюма, прикладную, в общем, вещь, в образ. Рисуя костюм, он создавал образ роли, персонажа, спектакля. В этом он был первым, и в этом смысле – авангардным художником.
Кто из мастеров вам наиболее близок?
Марк Шагал, Хаим Сутин, Марк Ротко. Эти трое – художники космического дарования. Но дарование – одно. А вклад в развитие искусства – другое. Марк Ротко, работая в рамках беспредметной живописи, придумал язык общения с Богом. Он обращался напрямую к чувствам, минуя предметы. Он добился абсолютного совершенства в этом, на мой взгляд.
Что касается Марка Шагала, он одновременно невероятно национальный и интернациональный художник. Он свое мироощущение сделал близким всем. Отткитайцев до американцев. По сравнению с Лиозно, где он родился, Китай или Америка – просто другая планета. Но художник поделился своим видением главного – любви – и был понят. Космос влияния – это Шагал. У него не было последователей. Он стоит в истории искусств отдельно, сам по себе.
Другое дело – Хаим Сутин, который работал в русле экспрессионизма. Он ставил грандиозные задачи. Американские абстракционисты – его прямые последователи.
Тот факт, что художники по национальности евреи, накладывает отпечаток на художественное произведение?
Одна из еврейских заповедей, “Не сотвори себе кумира”, подразумевает запрет на визуальное искусство. На этом фоне очень странно смотрятся в старинных синагогах рисунки и комментарии к ним. Книга, текст, слово всегда рассматривались как эквивалент мудрости. Это очень по-еврейски. И внимание к тексту можно обнаружить у многих художников. Концептуалисты Кабаков, Пивоваров взяли слово в картину и превратили его в картину. Но интересно, что текст можно обнаружить и у Шагала. В Центре Жоржа Помпиду висит его работа “Я в Париже”, одна часть которой – ностальгия по родному Витебску,другая представляет настоящее во Франции. И вдруг вижу на ней надпись на иврите “Россия, Париж”. Это очень национальный месседж. В одной фразе сразу три истока объединены. Может быть, общее – обостренная историческая память. Она и в слове, и в искусстве.
Как будет развиваться коллекция?
Жизнь трудно предсказать. Приобретение каждой работы – многолетний проект. Был случай, что я добивался одной картины 7 – 8 лет, а мне отказывали, и дело было не в деньгах. Так что это процесс сложный. Но зато успех трудно с чем-то сравнить. Разве что с успехом у любимой женщины. Словно крылья вырастают.
Я знаю, что вы покупали и фотографии. Какое место они занимают в вашей “таблице” авангарда?
Это фотографии Евгения Халдея, Дмитрия Бальтерманца времен Отечественной войны. Военные снимки демонстрируют тот предел, где толерантность кончается. Должны ли мы быть толерантны к военным преступникам? К тем, кто создал лагеря смерти? Когда фашисты устроили “хрустальную ночь”, все без исключения страны Европы продолжали сотрудничать с растущей экономикой Германии. Просто из меркантильных соображений… Толерантность? Да. Но больше похожая на равнодушие.
Говорить о проблеме надо до того, как она станет трагедией. Толерантность –это не конфета для детей. Это методология решения сложных социальных и политических задач. Без системного подхода она не работает. Музей русского авангарда демонстрирует вклад искусства ХХ века в осознание потребности толерантности.