Выставка шедевров еврейских художников открылась в Москве

КАТЕГОРИЯ

ПОДЕЛИТЬСЯ

Уникальная выставка картин открылась в Белом зале Московского государственного музея изобразительных искусств имени А.С.Пушкина. В экспозиции – 100 картин. Все это шедевры, созданные еврейскими художниками рубежа XIX и XX веков.

Собраны эти работы в течение 13 лет известным предпринимателем и меценатом, президентом Европейского еврейского конгресса (ЕКК) Вячеславом Кантором.

Представляя выставку на пресс-конференции, предваряющей вернисаж, Вячеслав Кантор сказал, что его коллекция строилась в соответствии с триединой формулой: «Это искусство — очень русское, очень еврейское и очень выдающееся!»

Сама экспозиция, названная «Отечество мое — в моей душе…» , развернута на самом почетном месте музея — Белом зале и на колоннаде. По мнению экспертов, все это работы высочайшего художественного качества, включающие шедевры первого ряда.

Выставка условно поделена на три раздела. В первой – русском цикле – особо привлекают внимание картины Репина и Серова, во втором — французский – блистают Сутин и Фальк, и третьем – современном — Тышлер, Буланов и Пивоваров

Выступая на открытии выставки, ее кураторы заострили внимание на удивительно краткий срок появления столь значительной коллекции. Позже сам Кантор пояснил, что он и его помощники ориентировались не только на те или иные имена, но на конкретные работы. По словам коллекционера, это помогла значительно сократить время на поиск и приобретение работ. Вместе с тем, путь некоторых картин в коллекцию, которая теперь уже называется Музеем искусства авангарда (МАГМА), растягивался на пять и восемь лет.

Для истинного коллекционера все работы – словно «дети». Они все любимы и дороги. Но, как дал понять Вячеслав Кантор, особо значительны для него работы Хаима Сутина, близкого друга Модильяни, с которым он познакомился в Париже. По мнению владельца коллекции, Сутин «незаслуженно недооценен». Еще одно имя — Александр Тышлер – уникальный мастер, сочетающий в своем творчество глубокую философию с радостью жизни.

Российские СМИ уделили огромное внимание этой выставке, подчеркивая, среди прочего, тот факт, что Вячеслав Кантор подарил Москве уникальную возможность соприкоснуться с именами Марка Шагала, Наума Габо, Люсьена Фрейда, Льва Бакста, Михаила Швармана, Ильи Кабакова и других выдающихся еврейских мастеров.

Из статьи В. Кантора:

«Чем музей МАГМА отличается от других музеев. В Нью-Йорке есть, например, Музей еврейского искусства. МАГМА не представляет еврейское искусство. И вообще, сложно дать определение еврейскому искусству. Триединая формула коллекции нашего музея звучит так: это искусство — очень русское, очень еврейское и очень выдающееся! Что подтолкнуло меня к такой идее собирательства? Мой собственный жизненный опыт и жизненные наблюдения сформировали мое любопытство к этой теме.

Что же это за феномен — художники-евреи? Все соглашаются, что это действительно феномен и что он не имеет ничего общего с этнографическим искусством. Как получилось, что такое количество выходцев из еврейских местечек, порой малообразованных молодых людей оказалось на самом острие российского и европейского авангарда?

Одна из важнейших еврейских заповедей гласит: «Не сотвори себе кумира», и заповедь эта в еврейском сознании трансформировалась в запрет на любое изображение живых существ, включая человека. Тем не менее я сам видел в древнейших синагогах такие изображения, пусть схематические, типа криптограмм, но все-таки изображения. Поэтому говорить о полном запрете вообще не приходится. Потребность изображения, видимо, очень органичная потребность человека. Она таилась как огненная лава внутри вулкана и в начале ХХ века прорвалась. Это совпало с тем, что в России после революции большевики провозгласили запрет на старое традиционное искусство и поощряли любые новые формы.

Тут уже затаенное внутри вулкана стало очень востребовано. Шагал, Малевич, Лисицкий были назначены комиссарами, им выделялись бюджеты на то, чтобы они в соответствии со своими внутренними установками строили целую инфраструктуру искусства: учебные заведения, театры и т. д. Однако альянс новой власти с авангардом продолжался недолго. После ленинской статьи «Детская болезнь левизны в коммунизме» начался откат к искусству «для народа». Не подпадающие под большевистскую классификацию народности художники были фактически вынуждены либо предать свои принципы, либо эмигрировать. И что удивительно, огромное количество людей, которые поверили в свои силы и в силу нового искусства, выдержали конкуренцию и за границей — в Париже, Берлине, Нью-Йорке.

Мне был интересен именно этот феномен выживания еврейских художников, которые за короткий промежуток времени прошли тяжелейший путь, совершили прыжок из глухой провинции в передовые художественные отряды Европы. Эти юноши из местечек попали в среду таких гигантов, как Пикассо, Модильяни, Делоне, и тут же доросли до их уровня. Здесь я бы отметил толерантность французского правительства того времени, которое поддержало творчество иммигрантов стипендиями. Не у всех хватило сил, некоторые, такие как Фальк и Тышлер, не выдержали конкуренции, вернулись обратно и остались художниками национального масштаба. А те, кто выдержал и вырос вместе с гигантами, стали всемирно известными мастерами.

Они находились в диалоге друг с другом, между ними проходило плодотворное взаимообогащение. Влиять друг на друга не считалось чем-то плохим, они влияли, дружили, сотрудничали. Это оказалось очень продуктивно. Например, влияние Делоне видно в первых же парижских картинах Шагала. Он впитал ломкую поэтику Делоне, очень по-своему переварил ее, хотя поначалу кубизм приводил его в ужас. Среди коллекционеров, дилеров, кураторов, занимающихся искусством современным, существует циничное выражение: «Самый лучший художник — мертвый художник». Имеется в виду, в том числе, что живущие художники, как правило, обладают болезненным самомнением, они капризны, и с ними очень трудно договориться. Особенно с их женами. Я с этим не согласен.

Если ты вступаешь в контакт с художественным произведением в музее или на выставке, ты можешь увидеть его в двух, в случае скульптуры максимум в трех, измерениях. Общение с художником может добавить еще одно, дополнительное измерение — время. Глядя на картину и одновременно общаясь с художником, ты имеешь возможность взглянуть и вперед и назад, и в прошлое и в будущее. Такая уникальная возможность полностью искупает для меня все те психологические сложности, которые возникают при общении с живым художником.

Наши современники — Кабаков, Булатов, Пивоваров -получили огромное признание при жизни, но процесс признания бесконечный, и у них впереди еще длинный путь. Людей, мало посвященных в искусство, привлекают, как правило, не идеи и эстетические открытия художников, а разные истории из их жизни, любовь с несчастным концом или отрезанные уши, но настоящие ценители, к которым, надеюсь, принадлежу и я, к такой позиции относятся снисходительно. Тем не менее я разделяю мнение, что зачастую революционные открытия в искусстве связаны с внутренними, глубоко личными процессами и травмами в жизни художника. Моя коллекция современного искусства началась с Эрика Булатова. Личное знакомство с ним постепенно переросло в дружбу, которой я очень дорожу. Булатов впервые открыл для меня глубокую фундаментальную продуктивность соединения живописи и текста.

Это соединение у него необычайно органично и генерирует всплеск энергии восприятия. Тот же принцип соединения текста и изображения, который позже стал фирменным знаком для всей так называемой школы московского концептуализма, характерен и для творчества Кабакова и Пивоварова. Но между ними существует и значительные различия. Илья Кабаков — жесткий, часто саркастичный, критик советского бытия и советского тоталитарного сознания. Эрик Булатов сам, как небожитель, отстраненно описывает этот тип сознания, как астроном описывает далекую звезду, планету. Такая отстраненность, надмирность, присутствует в лучших стихотворениях моего любимого Иосифа Бродского.

Мне самому очень близок Виктор Пивоваров. Близок тем, что в его работах всегда присутствует экзистенциальный размер, не только концептуальное, но и личное эмоциональное измерение. Виктор — гений иронии и самоиронии. У него умнейшая и добрейшая жена Милена, его любовь и муза. (Кстати, великолепная арт-критик и писательница.) Я горд тем, что мне удалось собрать очень значительные работы этих трех великих художников.

В коллекции есть, разумеется, и пробелы. Не деньги лимитируют собирательство, а отсутствие значительных работ на рынке. Например, у меня есть небольшая ранняя картина Ротко -мальчик в кипе, совершающий кидуш. Но настоящий Ротко — это гигантский, драматичный, когда ты понимаешь, что человек с помощью беспредметных символов и огромных цветовых поверхностей напрямую общается с Богом или выражает человеческие страсти, ничего конкретного не изобразив. К сожалению, за последние пять-семь лет я не встретил на рынке ни одной работы Ротко, про которую мог бы сказать, что это точно моя. Это мой главный пробел в коллекции.

Не хватает в коллекции хорошего Антони Певзнера. У меня есть его брат — Наум Габо, но Певзнера, который являлся первичным по отношению к Габо, у меня нет. Хотелось бы иметь хотя бы одну капитальную работу Луизы Невельсон. И, конечно, Лисицкого. У меня есть одна из ранних работ Лисицкого, его знаменитый свиток «Пражская легенда», но мечтаю я о его «ПРОУНах». Одно из последних моих приобретений, которым я очень горжусь, — два портрета работы Люсьена Фрейда, внука Зигмунда Фрейда. Появление их в коллекции, мне кажется, может дать новый поворот для дальнейшего концептуального и географического развития музея МАГМА».